В своей живописной практике я сознательно присваиваю композиции свойства руин. Пространство выступает как неустойчивая среда, лишенная точки ориентации. Архитектурные и ландшафтные формы появляются не как объекты, а как следы присутствия памяти. Цвет конфликтует, работает как внутренний свет, а не как фасад.

Изображение теряет устойчивость и превращается в  шум, остаток. Ошибка в работах функциональна. Структура живописи не выровнена и не доведена. Именно поэтому она работает как попытка упорядочить среду, которая этому сопротивляется. Пространство начинает распадаться, но всё ещё удерживается. Это способ оставаться внутри этого напряжения, не предлагая выхода и не фиксируя образ окончательно.

Жест высказывания в  моей живописи – двоичен. Один затрагивает тему памяти, второй – реконструкцию текущей реальности.

Когда в основе высказывания лежит тема памяти, живописный язык конструируется из литературного нарратива воспоминания. Мы не помним детали прошлого, факты, сцены и диалоги со временем стираются из памяти. Обращение к воспоминаниям – это лишь очередная новая попытка реконструкции прошлого. Живопись в таком случае – попытка войти в утраченные слои памяти.

Живопись, основанная на одномоментном воспроизведении текущей реальности (натюрморты, пейзажи), представляют собой сжатый пересказ увиденного, выраженный в пограничной форме объективности.  В таких работах много намеренно оставленных пустот, лакун. Фигуративность, заключающаяся в почти графическом изображении объектов, расщепляет пространство на отдельные составляющие. Живопись в таком случае опирается лишь на воображение зрителя.  

Я пытаюсь с помощью живописи отобрать у воспоминания его предназначение и превратить в артефакт состояния между целостностью и разрушением. При этом не настаиваю на убедительности образов (собаки, скамейки и т. д.). Они лишь контейнеры состояния с хонтологическими качествами. Чем предельнее редукция образа, тем убедительнее выглядит мое высказывание.